ПРОСТО ЛЮБИМОВ! (продолжение).

С Юрием Любимовым беседует Сергей Подражанский

ВЕСТИ (Израиль)

- Там же есть профиль сталинский — «За победу над Германией».
 — У меня есть «За оборону Ленинграда» — за блокаду. Я и в финскую войну уже был солдатом. Хорошо помню… Мороз был страшный. Подшлемники вязаные вмерзали в каску при лыжном марш-броске. Кормежка, экипировка, крепления, лыжи были ужасными, а у финнов все было отличным. Потери были огромные. Как у поэта: «На той войне незнаменитой»…
Я вспоминаю, как его убрали. Гордый. У него, видно, была польская кровь, у Твардовского. Когда его моя компания — ну, там, Можасв, Абрамов, Трифонов — уговаривала не бросать журнал, они устроили через «зелененьких» (там были «красненькие» и «зелененькие», «зелененькие» — это те, кто писали для вождей речи), значит, устроили Александр Трифонычу встречу с Брежневым. А он так рассвирепел: «Никуда я не пойду к этому бровеносцу в потемках». И не пошел. Так что вот тут эта дилемма — как сохранить журнал. Должен он был пойти или не должен? Чтобы сохранить журнал, он должен был смирить себя и пойти, ради того, чтобы журнал, который был действительно важен, сохранить, а не отдать…

Каталин объявила, что она уходит по делам, а я чтоб не очень мучил Юрия Петровича, а потихоньку уматывал…
 — Вы вопросы-то задавайте, а то я поговорить люблю. Я недаром так книгу назвал.
Кто не знает — книга любимовская называется «Рассказы старого трепача». И я Слушаю их с огромным удовольствием — ловлю себя на мысли, что читателю их все равно не передашь, актер Любимов показывает Ростроповича и Эрдмана — и передо мной Мстислав Леопольдович и Николай Робертович. На газетной странице этого не передать.
 — Вот мы говорили об Израиле, о том, как вас приняли, как кое-кто увидел в вас чуть ли не шпиона советского. А как израильские театральные деятели отнеслись к вашему появлению?
 — А в общем — никак. Меня случайно перехватила «Габима».
 — Эту историю с «Закатом» я знаю.
 — Значит, ставил кто-то «Закат» в Польше…
 — Поляк ставил в Швейцарии. 
 — Точно. И так его сделал, что был большой скандал. Когда они мне предложили «Закат», я сказал: «Вы что, хотите, чтобы был еще скандал?» — «А вы что, уже заранее знаете, как ставить?» Раз вы мне предлагаете, я буду сразу искать все корни и даже искать биографии. Например, я знаю, что Бабеля вообще и в Первой Конной особенно занимало, как кровь льется, а жена Ежова очень ему покровительствовала. А Ежов, как-то он сказал жене: «А твоим друзьям вообще никакой пощады не будет, чтоб ты учла и сказала им, потому что они надеются, что они в твоем салоне могут потом пятнать нашу»… И так далее. Он Бабелю устроил свидание со Сталиным, они поговорили и друг другу очень не понравились…"

Нас перебил телефонный звонок.

ТЕАТР И ВОКРУГ

 — Итак, о чем мы?
 — О здешнем театре.
 — Да, я сделал «Закат»… Вышло, что у меня образовалась пустота. Ибо я приехал снимать на Пасху в Иерусалим, в тот год все пасхи совпали, что бывает нечасто.
 — Вы писали об этой истории. 
 — А компания, которая заказала фильм, обанкротилась. Я уже начал снимать с замечательным оператором. Звали его Лютер. Тем самым, который снимал как оператор «Железный барабан», немецкий фильм по Грассу, — о мальчике, который не растет. Не получилось. Да, а с «Габимой»-то — они меня нашли сами, хорошо приняли: они — вахтанговцы, и я из Вахтанговского театра. Потом банкет, тосты. Они меня уговорили. Потом я улетел в Америку — и там своей семье наговорил. Короче, я говорю: я поеду. И их уговорил, и мы приехали сюда. Мне говорят: не хотите ли вы преподавать в Академии Рубина? Я говорю: ну что, пожалуйста, мне интересно. Значит, надо набирать курс. С Мариком Хавичиком. Я набрал довольно хороший курс. Это были ребята из армии и действительно одаренные. Во-первых, главное, они раскрепощенные. Иногда даже слишком. Американское такое воспитание. Решил взяться. Там мне не нравились театры — я переменил деятельность. Я там преподавал, сделал выпуск с «Добрым человеком…», который стал театром. Было трудно очень создавать, потому что меня сперва за зонг вызывали и по партийной линии орали, хотели даже из училища… Но в это время — тоже эпизод интересный — мне позвонила Нателла Лордкнпанидзе, она «Неделю» вела, приложение к «Известиям», она говорит, выходит хорошая рецензия о «Добром»… Потяни на заседании кафедры. Меня прорабатывали, ругали, все такое, пятое-десятое. Брехт нам не нужен — он рационалист, а у нас другая эстетика, душа… Ну и так далее, мура всякая. Все обошлось. Меня уже звали показывать «Доброго человека» везде: в Дубну, в Дом писателей, туда-сюда, потом пришел Константин Симонов, потом ученые, и Петр Леонидович Капица, великий наш ученый, и все единым фронтом — и даже рабочий класс завода «Борец» и еще какого-то — жали на ректора, который был перепуган насмерть. Москва, она своеобразный город. Откуда-то узнали и пришли все послы и представители посольств. Потом они хлопали, чтобы повторяли студенты зонги. Вот эти знаменитые: «Бараны шагают в ряд. Бьют барабаны, раны…» Тут хлопали руками, ногами топали, чтобы повторить. Я понял сразу, что дела мои плохи. Вот тут меня все эти вещи в какой-то мере научили лавировать и драться. А это есть сохранение себя. Мы с вами очень важную тему затронули. И сейчас мы видим, как народ, напуганный давно, начал быстро поддаваться окрикам власти, пугаться. Положение все-таки тяжелое в мире во всем — если не найти какой-то толерантности, то последствия будут плохие даже для земли. Есть явные вещи, которые в одиночку сделать нельзя. Скажем, сохранить климат, он же дает такие сбои.
 — Да, сорок градусов в Москве в апреле…
 — Выдержать такое невозможно. Воздуха нет, машины, много предприятий в городе. Ну так что, видимо, эти вопросы решать должны сесть неординарные и свободные люди. При такой вражде, при том, что огромная часть человечества не хочет мира, она хочет захвата, она хочет утверждать себя через кровь, через насилие. С одной стороны, это самое важное для нас, а с другой — общие контракты по каким-то действительно уж то ли судьбоносным, я не люблю эти слова, решениям для исправления климата, борьбы с выхлопными газами, парниковыми эффектами и т. д и т. д. Для этого нужны диалоги. Сесть и действительно серьезно находить выходы, как это принято между действительно государственными людьми, а не перепалка: мы - демократы, а мы - еще лучшие демократы. И кто нам будет указывать? И начинаются опять расколы. Это очень печально. А вот таким путем человек себя сохраняет, выражает свое мнение. Один превращается в труху, которую можно трясти куда угодно.
 — Тот же Товстоногов, который мог поставить блестящий спектакль и мог поставить вполне'датский' — какой угодно…
 — Я вам скажу, здесь есть закавыка, которую только люди театральные могут понять. Товстоногов был хороший режиссер, но он традиционалист был. Он не искал новых форм и новых средств выражения. Он работал старыми методами и делал традиционный театр. Он умел делать спектакли, но новых путей он не искал. Наоборот.., как с «Хрониками»… Хотя это был совсем средний спектакль, а они придирались именно к тексту, делали анализ текста — не вставил ли он свои мысли.

Ю. П. рассказал о курсе в Академии Рубина, на базе которого можно было создать замечательный синтетический театр — да не сложилось. Как всегда. Помешал человеческий фактор. Здешний. 
 — Уровень театра в Израиле не шибко высокий. ..
 — Совсем не высокий. Был «Гешер», но, говорят,сходит. ..
 — Что сегодня в России с театром? Есть ли театры хорошие?
 — Ну, был Васильев, но его выжили. Он, конечно, талантливый человек — уехал во Францию. Сейчас, говорят, вернется. У него отняли помещение, ну, это денежные счеты. Для них его театр был непонятен, для них он вроде продукцию не делал. Деньги дают, а у него зрителя нет.
 — Зато Табаков дает продукцию на трех площадках.
 — Ну, это уж говорить-то нечего…

продолжение>>

2.10.2007





© 2004—2013 Театр на Таганке
taganka@theatre.ru
Редактор сайта Анна Карасева
Rambler's Top100