ПРОСТО ЛЮБИМОВ! С Юрием Любимовым беседует Сергей Подражанский. 

30 сентября Юрию Петровичу Любимову (титулы опускаем) исполнилось 90 лет. Тут должны следовать все приличествующие случаю слова, которые мы тоже опустим. Скажем лишь традиционное: «До 120!»

ВЕСТИ


Вряд ли человеку, говорящему — и думающему — по-русски, Надо объяснять, кто такой Юрий Петрович Любимов. А ежели кому-то все-таки нужно, то такому человеку объяснения не помогут… Слова, слова, слова… Способный, талантливый, великий, гениальный. Актер, педагог, организатор, директор, режиссер, худрук. Драма, трагедия, фарс, водевиль, опера, пантомима, балет, поэтические представления. Москва, Иерусалим, Милан, Лондон, Будапешт, Афины. Хельсинки. Гражданин Израиля, России, мира.
Все это — Юрий Петрович Любимов. Или просто Любимов.
Можно начать не по-иудейски? Судьба Любимова хранила, потому что родился он в день Веры, Надежды, Любви и матери их - Софии-мудрости. Вот они-то и хранят его — продолжим по-иудейски — три четверти пути до 120.
Чета Любимовых в израильской столице остановилась под гостеприимным кровом Арье Левина, экс-посла Израиля в СССР, на тихой иерусалимской улице, куда мы и направились с фотографами Михаилом Левитом и Владимиром Гитиным, по совместительству — профессором Гарварда.
 — Снимать будете? — спросил меня по телефону Левин. 
 — Конечно.
 — Тогда снимайте перед домом или в сквере. У меня дома беспорядок, — велел Левин. 
Мы согласились — фотографам на натуре раздолье.
Осталось, как в анекдоте, уговорить дочку Ротшильда, то бишь Юрия Петровича.
Вваливаемся в квартиру и выходим вместе с Ю. П. и Каталин — съемка. Каталин обращается к Гитину:
 — У вас есть визитка?
Володя протягивает. Немая сцена из «Ревизора».
Мы с Митей в один голос объясняем, что иной профессор и не виноват, что он профессор. Филология как хобби фотохудожника — тема, требующая отдельного обсуждения. 
Ю. П. попозировал и говорит:
 — А может, я на забор присяду?
Забрался. Доволен. А мы забыли, что ему вот-вот девяносто. Ну просто — Актер Актерыч.
Сессию, как принято нынче говорить, фотографы завершили и отчалили. Мы втроем вернулись и начали разговор. Ю. П. говорил как останавливал. Ассоциации. Монтаж аттракционов, как на прежней Таганке…

БЕЛЫЕ ОДЕЖДЫ

Отсутствие всяческой фанаберии — обязательный признак по-настоящему большого человека. Через несколько минут мне казалось, что мы знакомы с ним немало лет. Шел замечательный интеллигентский треп под кофе, прекрасно приготовленный Каталин (о Будапешт!), о жизни, театре (и театре как форме жизни), о России и Израиле…
Я, наверное, так никогда и не смог стать по-настоящему профессиональным репортером — мне интересно многое из того, что вряд ли - как мне кажется — заинтересует читателей. Диктофон, как это бывает со мной, когда я разговариваю с интересным (мне!) человеком, включается с неохотой — на полуфразе:

"…полному краху. Ничего не осталось. Все развалили.
Первая встреча у меня с ними была, разрешенная советскими, — в Мадриде.
Я приехал в Мадрид, ученички мои так на меня блудливо смотрели. Я был очень элегантный — Катерине спасибо. Я почувствовал к себе даже вражду и зависть.
 — Ну неужели?
 — Еще круче прежнего. И потом, я говорю, завтра же спектакль. Правда, вы его привезли без моего разрешения. А есть все-таки понятие «авторское право».
 — Тогда в Союзе еще не было.
 — Сейчас пытаются выполнять — государственные органы какие-то. Они прислали именно то, что хотели, — «Мать» Горького. Но это был сильный спектакль, и мадридский зритель, которого было полно, действительно устраивал овацию. У испанцев это есть. А спектакль был сделан действительно довольно интересно. Двух ученичков я вытащил пьяных из душа, 3. и Б. (это так они учителя встречали прекрасно), заставил их играть, никаких дублеров не допустил и репетировал, целый день репетировал, чтобы вечером в приличный вид нес как-то привести. Вот вам это русское «и так сойдет», и так сыграют. Это, конечно, тормозит, я считаю, дело всей России. Необязательность, один забудет, другой не прилет, третий сорвет.
 — Вы так грозно это говорите. Вы, известный тем, что были и остались, наверное, единственным главным режиссером в России, который никого не выгнал из театра. Ни за пьянку, ни за срыв спектакля…
 — Всякое бывало, но я думаю, что я все-таки выиграл это сражение. Театру уже 44-й год. Я терпел. Сначала Высоцкого, потом других, даже этого, которого даже имя называть не хочу, терпел, пока он совсем не оскотинился, и я перестал ему подавать руку. Видите ли, я вам скажу, что мне, видимо, удалось сохранять для себя свободу слова. То есть если я считаю, что мне нужно так формулировать перед самым высоким начальством, то я и буду так делать, конечно, часто деликатно, иносказательно, но так, чтобы начальник все понял. Видимо, годы меня научили.
 — Тут есть какой-то секрет — как Любимов в те годы все-таки сумел сохранить себя. Я человек не внутритеатральный, но какие-то вещи, что происходили и с Плучеком, скажем, и с Гончаровым, мы все видели…
 — С Товстоноговым…
 — Это особая статья — царедворец лукавый. Или Ефремов, скажем…
 — Все, все хороши.
 — Как вам-то удалсь оставаться в белых одеждах?
 — Трудно об этом говорить… Меня же называли и изменником, и предателем… Вот просто штрих такой. Действительно, сейчас очень смешно. Меня примут везде. При этом говорят все чиновники до сих пор одну и ту же фразу: «А, как же. как же. Глоток свободы». Я также с юмором начинаю разговаривать. Тут есть некоторое недоразумение. Переменить профессию в 45 лет, чего-то в ней приобретя. Много играл и в кино, и в театре, играл главные роли — Сирано, Бенедикта, Грекова, даже Олега Кошевого, за что был анонсирован на Сталинскую премию, но Сталин разгромил первый вариант романа. И все. А газеты уже писали, какой я замечательный Олег Кошевой… Но как-то меня это не очень огорчало. Ну, не дали — так и не дали, Бог с ним. Потом дали за «Булычева». Я себя потом ругал, меня все-таки заставили сдать медаль лауреата Сталинской премии и дали новую, Государственной… Я, дурак, долго не соглашался, а они меня раз десять вызывали.
 — И что, у сталинских лауреатов ни у кого медалей не осталось?
 — Кто-то схитрил, сказал, что потерял. Видно, так они хотели получить Государственную, что сдавали. И я тоже, дурак, сдал. А так бы какой сувенир был замечательный!
 — Это какие-то совсем советские дела. И почему было тогда не забрать медали фронтовые?
 — Да, оставили. У меня много их. 

(Продолжение следует.)






© 2004—2013 Театр на Таганке
taganka@theatre.ru
Редактор сайта Анна Карасева
Rambler's Top100