Сказ о правдолюбце Кузькине

Известия

СПЕКТАКЛЬ «Живой» по повести Бориса Можаева «Из жизни Федора Кузькина» был поставлен и Театре на Таганке Юрием Любимовым в 1968 году.
Что ж скрывать, вся театральная Москва ждала теперь этой премьеры с чувством тревоги и беспокойства. За Таганку боялись. Что-то будет сегодня с тем давнишним спектаклем, оставившим после себя дым легенды и горечь несостоявшегося, запрещенного шедевра? Не постарел ли он, каким он предстанет сегодня, в захватывающем всех нас вихре острейших публицистических бурь?
Конечно, мы все годы держали в уме образ того далекого спектакля, пронзительного и прекрасного. Спектакля о судьбах деревни, крестьянства. Но, думалось, как стремительно несется время, ведь спектакль — не книга, не фильм, спектакль «не снимешь с полки». И кроме того: подмостки ведь все укрупняют, поднимают, высвечивают, особенно под напором толпы. Ведь Таганка — театр, который всегда начинался с площади. Площадь с него и спросит. Любимов и его актеры вынуждены пройти и это испытание. Вынуждены? Или это их выбор? Доказать, что арестованный когда-то спектакль сыграют актеры, если они настоящие, живые, — здесь ведь кроется древнейшее преимущество искусства театра перед остальными видами творчества.
В общем, боязно было, надо сознаться. Сказать, что потом произошло сценическое чудо, было бы неточно. Дело не в чудесах гениальности, хотя и не без них, вероятно. Дело в той, что мы, люди площади, все еще многого о себе, о своем обществе, да и о своем театре не знаем. Выяснилось, что артисты Таганки все эти два десятилетия жили, держа в своем коллективном сознании тот несыгранный спектакль. Выяснилось, что и сегодня проблемы деревни стоят перед нашим социумом с не меньшей остротой. Что мы все еще кружимся вокруг крестьянина-труженика, словно он кукла какая, пугало в огороде…
…Идет публика премьерная. На глазах площадная неуемная толпа превращается в госпожу публику. И не видит она, что на бедной пустой сцене именно и стоит какое-то бедняцкое, нищее, пугало. Пиджачишко накинут на дощечку с надписью: «Прудки». Кепка, рваное кашне. Стоит пугало, есть не просит. Но вот уселась публика. Свет затих. Балалаечный перебор слышится. И выходит из-за кулис Золотухин, идет боевым шагом вдоль задней стены театра, затем к центру, к пугалу. В руках у него синенькая книжка «Нового мира». Начинает сказывать нам сказ про Федора Кузькина. Снимает с пугала кашне, кепку, штаны напяливает, а сам в «Новый мир» заглядывает, под балалаечный перебор листает быстренько, вводит нас в курс.
И спектакль начинается. Под плясовую музычку выплывают важно на сцену деревенские персонажи с тоненькими шестами-березками в руках. Втыкают каждый свою березку в заготовленный паз подмостков —и лес готов. На вершинах березок — домики, далее потом зажгутся огоньки, бурной ночью закачается пустой лес. Все готово к действию. И эти березки художника Давида Боровского, и достоверность типов, показываемых артистами, и балалаечный разнобой (диссонансы то есть) композитора Эдиссона Денисова, и в центре наш герой, бывший солдат Отечественной, ныне колхозник, которому не плачено за трудодни. А детей у него пятеро, мал мала меньше…
И действие начинается.
Спектакль подвижный, легкий, невесомый. А толкует о неподъемном, о проблеме деревни, о горе, о нужде, о нелепостях темноты жизни беспаспортных колхозников, о хамском идиотизме целой иерархии начальничков, сидящих на шее народной. Почему же мы тогда, люди добрые, хохочем? Над чем смеемся? Ну, конечно же, над со-
бой и смеемся, как заметил еще Гоголь. А вот почему, это вопрос эстетический. Смеемся, woo герой спектакля. Кузькин, в исполнении Золотухина очень похож и на Теркина, к на Иванушку-дурачка: терпелив, правдолюбив, вынослив и непобедим в своей шутливой и серьезной позиции. Смеемся, ибо режиссер нафантазировал лихую, великолепную стилистику, очень для театра необычную и изящную — нечто вроде театрального лубка. Но без ярмарки ярких красок — бесцветный такой лубок, глухая деревенская жизнь. Тут ненавидят люто, пьют наповал, бранятся, дерутся, частушки поют наотмашь. Вот Кузькин рассказывает нам, как родятся у него дети: чмок жену Авдотью в щеку (Зинаида Славина), и - готов ребятенок; еще чмок — еще один, споро, быстро, хорошо. Как в сказке. Или возьмите бригадира (В. Шаповалов) на коне. В глубине сцены в сумерках лесной ночи появляется этакий сказочный генерал верхом. Детишки крутят конный хвост, а артист сдерживает норовистого конягу, орет на бедолаг-косарей, Кузькина и деда Филата, которые косят тайком от начальства ничейные луга. Сцена чисто фарсовая и опять же - лубочная. Оставим, однако, в покое стилистику. Суть драмы в том, как уже сказано, что труженик Кузькин, сколько ни трудись, прокормить семью не может, и вот он решает выйти из колхоза. И получить паспорт. Дабы иметь право заработать в другом месте я не быть сосланным в лагеря за тунеядство. Такая вот абсурдная ситуация. Кузькина преследуют, исключают из колхоза. А мы, сегодняшние, думаем: вот оно, воплощенное в страшной человеческой реальности «торможение», враг всего нового, справедливого, гласного. Жестокость и бесчеловечность. Нет, не оставят правдолюбца в покое. Будет на него «дело» заведено в прокуратуре, судить будут Кузькина. И волшебный звонок спасет героя. Как в сказке. Нонам, зрителям, уже давно не смешно не до сказок.
Постепенно, в развороте действия забываем мы и о лубочной начале, и о побасенках легендарного Кузькина, столь обаятельно сказываемых нам артистом Золотухиным, отходят на второй план и частушки, балалаечное треньканье. О нет, к сожалению, не устарел этот спектакль. Речь идет в нем не больше и не меньше, как об ожесточенной борьбе тех, кто хочет жить за счет чужого труда и тех, кто умеет н хочет работать. Идет борьба за правовое государство. Мы учимся демократии. Мы очень далеки еще от этих понятий, без которых человеческое общество нормально существовать не может.
Замечательно, органично, с юмором и серьезностью, с каким-то неповторимым артистизмом играет Валерий Золотухин, соединяя в своем лице и героя народных сказок, и человека современности. Под стать ему и Зинаида Славина в роли Авдотьи — многотерпеливой жены героя. Точно и беспощадно обрисованы каждым из артистов Таганки типы глухой деревеньки, по-гоголевски обрисованы.
Форма спектакля, как всегда у Любимова, соединяет в себе лаконизм и подвижность. Два элемента формы доминируют в спектакле: заполняющие пространство сцены тонкие деревца (ходить и бегать между ними, как это делают артисты, чрезвычайно трудно, тут требуется виртуозность), и связанные меж собой в ряд стулья, которые время от времени спускаются с неба, из-под колосников. Стулья эти представительствуют от лица местных властей. Взвиваются вверх, вновь опускаются, разделяют сцену и зал надвое. Надежна сценическая форма. Но именно своей надежностью она требует от артистов особой свободы сценического существования. Такой свободой обладают артисты Таганки, воспитанные Юрием Любимовым. Москва увидела воистину живой и актуальный спектакль.

Татьяна Бачелис, 27.02.1989





© 2004—2013 Театр на Таганке
taganka@theatre.ru
Редактор сайта Анна Карасева
Rambler's Top100