Под кожей статуи Свободы

Завтра Театру на Таганке исполняется 40 лет

Российская газета

Знаменитые пародии на поэтов, созданные Леонидом Филатовым к 25-летию Таганки, зафиксировали для потомков тот образ театра, который существовал в сознании его современников: Таганка была живым существом, веселой и строптивой девчонкой, подшучивающей над всеми, кто входил в ее стены. «Таганка, девочка, девчонка, дрянь!/ Что ты наделала, ты только глянь!», — писал он под маской Андрея Вознесенского. Таганка и вправду наделала немало: не одно поколение она учила головокружительному чувству свободы, строптивости, веселости и неприрученности мысли.

С самого того дня, как Юрий Любимов привел из «Щуки» в стены старого Театра драмы и комедии на Таганке свой актерский курс и водрузил на его стене портреты Брехта, Мейерхольда и Вахтангова, присовокупив к ним Станиславского, с самого того дня в Москве появился остров свободы. Это потом можно будет говорить, что свобода была относительной, отмеренной ровно настолько, насколько позволили власти. Но кто знал границы этой свободы в стране тотальных запретов, прежде чем Любимов не стал проверять их своими боевыми вылазками? «Шагают бараны в ряд, бьют барабаны, кожу на них дают сами бараны», — пели его молодые артисты в «Добром человеке из Сезуана». Когда впервые этот брехтовский зонг прозвучал в стенах Щукинского училища, зал стал скандировать и требовать повторения. Все были уверены, что после этого училище закроют.

Собственно, Любимов осуществлял на Таганке самую необходимую миссию эпохи: рассказывал об одиноком противостоянии человека режиму. Так просто и так ясно это предстает теперь, когда вспоминаешь трагически и звонко дрожащий голос Славиной, игравшей доброго человека из Сезуана, Гамлета — Высоцкого, читавшего стихотворение Пастернака: «Я один, все тонет в фарисействе» так, что хотелось выть от безнадежной тоски. Печального и одинокого Дальвина Щербакова-Мастера и его отчаянную подругу Маргариту-Нину Шацкую, роскошную красавицу, летящую на качелях прямо над головами у зрителей. И Маяковский — хоть их было пятеро в спектакле «Послушайте!», и Пушкин в таком же количестве в спектакле «Товарищ, верь…», и Хлопуша в есенинском «Пугачеве», и Галилей — все они учили мужеству самостояния. Того самого самостояния, которое, по словам поэта, есть залог величия человека.

В спектакле «А зори здесь тихие» на грузовике, который навсегда увозил девушек к месту их последнего боя, вместо номера стояло: «ИХ 16-06». Их, безликого большинства, в спектаклях Любимова всегда больше, как и в самой жизни. В сущности, что бы он ни ставил — поэтические спектакли, ревю на темы отечественной истории, классику — он сочинял истории о художнике и власти, об их вечном противостоянии и вечном драматизме этих отношений. 

Когда-то Анатолий Эфрос, хитроумной и циничной властью поставленный на место изгнанного из страны Любимова, снял фильм по роману Булгакова «Жизнь господина де Мольера». Роль Мольера сыграл в нем Любимов. Простое желание жить, сохранить театр, дать людям работу, да и собственные иллюзии и страхи заставляли его входить в сделки с Властью, но в главном он оставался верен себе и своей художественной свободе.

Собственно, Любимову ничего не нужно было изобретать. Его театральное мышление устроено поэтическим образом. Не описывать реальность, но создавать ее - таков был принцип избранного им театра. «Правдоподобие все еще полагается главным условием и основанием драматического искусства. Что если докажут, что оно именно исключает правдоподобие?» — этими словами Пушкина он отвечал на все нападки и обвинения в гиперусловности своего театра. В самом деле, о каком правдоподобии могла идти речь для жителя кафкианской страны, страны абсурда, в которой Любимов создавал свою хулиганскую Таганку? Потому Муза Любимова становилась с каждым годом все трагичнее. Поэт в его театре всегда умирал, его всегда убивали. Хлопуша-Высоцкий кричал надсадным голосом Есенина, это Есенина, а не Пугачева убивали в его спектакле, и это по нему проливали слезы его зрители. Как потом проливали слезы по Пушкину и Маяковскому, Когану и Багрицкому, Ахматовой и Пастернаку.

В прошлом сезоне Любимов поставил спектакль «До и после» — реквием по убиенному Серебряному веку. Завтра, в день 40-летия созданного им театра, он вновь расскажет историю противостояния поэта и власти, личности и безличия. Это будет спектакль о тех, кто входил в объединение реального искусства (знаменитое ОБЭРИУ), тех, кто осуществил в 30-е годы последний открытый побег из системы тотального контроля над языком и мыслью и расплатился за это жизнью. Любимов вновь будет оплакивать поэтов и воспевать их беззаконность и свободу.

Алена Карась, 22.04.2004





© 2004—2013 Театр на Таганке
taganka@theatre.ru
Редактор сайта Анна Карасева
Rambler's Top100