Что богини, что гражданки…

23 апреля Театру на Таганке исполнится 40 лет. Режиссер, художественный руководитель Театра на Таганке Юрий Петрович Любимов к юбилею готовит премьеру спектакля по мотивам творчества обэриутов «Идите и ост

Российская газета

- Юрий Петрович, вас называли режиссером-диктатором. При этом говорили, что за все время работы вы не уволили с Таганки ни одного актера. Вы действительно не подписали ни одного приказа об увольнении?

 — Да нет, были такие приказы — от недуга российского… Но если человек исправлялся, я его возвращал, если он был талантлив. А если нет, с удовольствием освобождался.

 — Скажите, вы до сих пор признаете только одну диктатуру — диктатуру режиссера в театре?

 — Свой строй в театре я бы лучше назвал просвещенной монархией.

 — Но главным условием для творчества вы по-прежнему считаете свободу?

 — Безусловно. Если театром руководит просвещенный человек, у него свобода осознанная. Режиссер должен думать о том, какая физиономия у существа, которое он возглавляет. Злое это лицо или оно притягивает внимание, и люди хотят на него посмотреть: что же это за театр такой и чем он отличается от других?

 — Почему тогда многие люди, которые в прошлом считали себя диссидентами, сейчас вдруг заговорили о необходимости цензуры?

 — Каждый ищет только свою тропку, а не большую дорогу… На большой дороге обычно убивают друг друга.

 — Тогда давайте разграничим свободу и вседозволенность. У вас есть граница, которую вы никогда не переступите?

 — Это граница моего вкуса и граница жанра, которым я занимаюсь…

 — … и в рамках которого вам когда-то удалось сломать сознание целой страны.

 — Я не собирался никого ломать. Я просто, прочтя Брехта, который тогда для нас был как инопланетянин, начал думать, как его можно поставить. Я преподавал в Вахтанговском училище, предложил это на кафедре, на что получил возражение: Брехт — автор, далекий от России, через него нашу эмоциональность и духовность никак не передать, но если уж я так настаиваю, то можно попробовать сочинить со студентами спектакль «Добрый человек из Сезуана»…

А надо сказать, к тому времени я уже был заслуженным артистом и лауреатом Сталинской премии. Зря документы переменил на Государственную, — сейчас бы раритет имел. Мне три раза приказывали поменять, но можно было бы наврать, сказать, что потерял, да и все. Но была такая дисциплина…

 — А эзопов язык был?

 — У меня не было. Это высокое начальство говорило про нас всех: держат фигу в кармане. За мной все записывали. У меня в кабинете висело семь проводов. Однажды, рассвирепев, разрезал провода, запер кабинет и ушел на выходные. Когда вернулся, все было аккуратно восстановлено, все семь проводов висели на месте. Они, видимо, решили: ну нервный, хрен с ним, починим. .. А как по телефону все разговоры прослушивали — прямо в трубку хохотали.

 — Вас просто любили…

 — Любили… Материально бы когда помогли — так нет же.

 — Вы дело свое видели?

 — Только в руках у Гришина, первого секретаря московского горкома партии, когда он вызвал меня для проработки и сказал, что я сделал из своего рабочего кабинета какой-то сортир. А по поводу надписи Вознесенского он сделал замечание, которое вошло в историю. Андрей первый на стенке после «Антимиров» размашисто расписался: «Все богини, как поганки перед бабами с Таганки». Гришин сказал, что «Там этот тип написал: все гражданки, как поганки перед бабами с Таганки, оскорбив тем самым всех женщин Советского Союза…» Я потом Андрея разыгрывал: а член-то политбюро лучше тебя срифмовал…

 — На этих стенах ведь сейчас есть и автограф Владимира Путина.

 — «Ни времени, ни пространства — один восторг, это Таганка!» С ходу он написал. Правда, долго выбирал место. Все посмотрел, узрел даже Березовского, Чубайса, итальянцев… Предпочел подписаться под Пушкиным — у нас его портрет висит. 

 — А как у вас сейчас складываются отношения с властью?

 — По принципу: продавец и покупатель, будьте взаимно вежливы. А если серьезно, Владимир Владимирович приезжал в театр на день рождения Высоцкого. Также он меня первый поздравил с днем рождения, когда мне исполнилось 85. Рано утром зазвонил телефон, и женский голос очень вежливо поинтересовался: Юрий Петрович, вы не могли бы поговорить с Президентом? Я думал, меня кто-то разыгрывает — в нашей театральной среде это могут.

Видимо, наш Президент любил Высоцкого. Его многие любили. Меня ведь дети вождей часто спасали, когда отцы гневались. Говорили: да что вы так взъелись, мы ходим туда, нам нравится…

 — В те годы ведь закрыть театр для властей было раз плюнуть…

 — Они это и делали. Хотели сломать мою знаменитую стену — подвезли шар, но мы сели и сказали: ломайте, а мы будем сидеть. Они хотели не то что здание — наш поиск сломать. Перечеркнуть то, что я, предположим, в зрелом возрасте, в 45 лет, бросил свою актерскую профессию. Об этом мало вспоминают, но тогда мне говорили: ты сумасшедший, зачем тебе это нужно — играешь и играй.

 — Вам удалось вернуть хотя бы часть разворованного архива?

 — Часть находится в ЦГАЛИ, а то, что разворовано, — то разворовано. Когда я был «антисоветским», мою квартиру опечатали. Мы так и уехали. У меня был и второй отъезд, про который никто не знает, — когда все это безобразие с театром началось и достигло полной силы, я уехал из России. Гавриил Попов, он был тогда мэром, прислал мне письмо: «Юрий Петрович, пейзаж Москвы без вас я считаю неполным, я был бы рад, если бы вы вернулись, и мы с вами заключили другие условия вашей работы здесь». Потом артисты прислали телеграмму, что они могут мне собрать деньги на билет. Я посмеялся: они думали, что у меня нет средств приехать сюда. Как они были оторваны от реальной действительности! Но в виду того, что инициатором телеграммы была Маша Полицеймако, удивляться нечему. Артисты особенным умом-то не обладают. Извините, я тоже артист. Но это им и не требуется — часто с умным актером лучше дела не иметь.

Всякие периоды были в моей жизни: и советский, и антисоветский. Я всю жизнь прожил в этой стране. Родился в Ярославле, а в Москве я живу 82 года. Были перерывы. Но я считаю себя гражданином этой страны и живу по ее правилам. Я однажды спросил Лужкова: простите, Юрий Михайлович, а зачем вы мне помогаете, по каким причинам? Возникла пауза, потом я услышал то, чего никак не ожидал: «А вы знаете, по лицу». Подобные ответы остаются в памяти навсегда…

 — Как будете отмечать юбилей театра?

 — Премьерой. Я не любитель юбилеев. Однажды, когда я уехал и работал в Финляндии, мне туда Ельцин прислал поздравление. И вместе со всей свитой посол пришел на репетицию в театр. А финны этого не понимают — они испугались: посол рвется на сцену, пускать его, нет? Я спрашиваю: они с арестом пришли? — Нет, с букетом цветов. — Тогда тем более пусть войдут, чтобы не было обострения отношений. ..

«Свой человек»

 — Юрий Петрович, расскажите, как вы в молодости чуть не убили Пастернака.

 — Борис Леонидович пришел с Андреем Вознесенским в Вахтанговский театр. Целиковская играла Джульетту, я - Ромео. Я был довольно молодым, а для Ромео, может, и старым уже — 37 лет. Спектакль, надо сказать, был весьма средний. Перевод Пастернака прекрасным. Но он был необыкновенным человеком в смысле того, что действительно жил всегда в своем мире… И вот во время дуэли с Тибальтом кусок моей шпаги отлетел и вонзился в кресло между Пастернаком и Вознесенским. Борис Леонидович потом пришел с кусочком, сказал: ну вот, вы меня чуть не убили. А Вознесенский забрал этот обломок шпаги себе на память…

 — В репертуаре Театра на Таганке были Пастернак, Достоевский, Брехт, Мольер, Шекспир, Гете, Булгаков, Пушкин, Еврипид, из наших современников — только Солженицын. Вы не изменили своего мнения о том, что лучше Александра Исаевича никто не пишет и не имеет большего значения для России? Современную отечественную драматургию вы не признаете?

 — Дело не в этом. Я просто считаю, что наша проза сильнее. Я хотел поставить Вампилова «Утиную охоту», когда он появился на горизонте, но мне запретили. Мне многое запрещали… А то, что сейчас появляется, вроде наших бесчисленных сериалов, у меня никакого интереса не вызывает. Есть же какой-то уровень, и зачем заниматься тем, что несовершенно. Ведь вот взяли и выбили целый пласт культуры, уничтожив обэриутов. Мы не имели ни Беккета, ни Ионеско, ни Стравинского, ни Малевича, ни Кандинского, ни наших блистательных архитекторов. Все вымела ленинско-сталинская метла. И мы с вами сели на басни Михалкова.

Я в какой-то мере всегда считал себя вольным человеком. Но я отстаивал свои спектакли, и только. Ни с кем не воевал, никого ни в чем не агитировал. Мне пришили ярлык, что Театр на Таганке — политический театр, но это неправда. Возьмите мой репертуар — Достоевский, Пушкин, Чехов. Мне предложили поставить «Мать», я подумал за лето и сказал, хорошо, «Мать» я поставлю. Потом они ее закрыли. Они мне предложили «Что делать?», я поставил «Что делать?». Даже это умудрился, и что удивительно — публика ходила! Но чиновники и «Что делать?» запретили. Начали делать замечания, все вырезать, чистить. Я говорил: это же неприлично, Ленин сказал, что его это произведение буквально перепахало. Не любовный же треугольник его перепахал — Инесса, он и Крупская, а идеи Чернышевского, Добролюбова… В общем, как всегда начал свою идиотскую полемику вести. А когда они меня душили окончательно, я писал жалобы, как и положено. Люди, которые любили театр и составляли речи для вождей, в хорошую минуту жалобу подчеркивали, чтобы меньше было читать, и пред светлые очи представляли: может, можно помочь, собственно, за что его колошматят? Люди к нему ходят. Ставит он «А зори здесь тихие. ..», «Мать», «Десять дней», — наш человек, а его все бьют…

 — Когда предают ученики, это, наверное, пострашнее, чем когда предает власть. У нас от перестройки осталось много формул. Одна из них: два МХАТа, три «Таганки», когда все живое делилось.

 — Я извещал господина Ельцина, как мог, через те же пункты, система ведь та же осталась. Писал, что вот сейчас вы позволили развалить театр, а дальше то же самое ждет и всю Россию, так же будут кругом ее раздирать. Но он не откликнулся, хотя я знал, что мои письма доходили. Видно, не до меня было.

 — Вам лично много мужества и времени потребовалось, чтобы простить людей?

 — У меня уже возраст крайний. На кого обижаться, кого, чего мне бояться? Вот разве только что жены? Но она все понимает.

Вегетарианец

 — Про вас писали, что выше театра вы цените семью.

 — Это придумали артисты в своем эгоизме и беспрерывном бурлении. Если бы я их не любил, я бы театром не занимался. А они говорили: он то уедет, то приедет, да как же нам быть. Но уезжал я весьма редко. Меня выпускали только раз в год. Такой был закон. Даже когда у меня сын за границей родился и я хотел новорожденного на руки взять, мне сказали: вы уже там были. Я взорвался: у вас же соглашение есть, почему венгры ездят сюда, а мы не можем? Вы и тут нарушаете — одно объявляете, другое делаете? Только после скандала меня выпустили, и я увидел Петю. Есть такая традиция, что отец должен взять новорожденного и вынести его на своих руках…

 — Ваш сын за 10 лет сменил 33 школы в разных странах, и слово «мама» сказал по-венгерски. На каком языке вы с ним общаетесь? Чем он сейчас занимается?

 — Сейчас он приехал сюда, хочет побыть с родителями-стариками. Занимается маркетингом. Знает пять языков, родной у него английский. Он может работать везде. И он понимает одну вещь, на которую мы не обращаем внимания. Что хорошую работу надо искать, найти и уже держаться за нее. Но - материально. Наш сын, например, играет в футбол, и гораздо больше души он вкладывает, когда болеет за свою любимую венгерскую команду. Даже в университете он писал работу «Психология фанатов».

 — За вашим образом жизни, здоровым меню тщательно следит жена Каталин. Известно, что 25 лет назад из-за нее вы бросили курить, отказались от мяса. Более того, вашей супруге и в театре за рекордно короткие сроки удалось навести порядок. Но, выполняя основную организационную работу, Каталин никакой должности в театре не имеет и зарплаты не получает. Считает, что помогать мужу за деньги нельзя. И все же, не справедливее бы с вашей стороны было все-таки назначить ей какое-то жалование за круглосуточное служение Театру на Таганке?

 — С нашими людьми, чтобы они про меня говорили: мало того, что он тут, старый сыч, засел, так он еще и жену сюда пристроил! Боже сохрани! А зачем мне это жалование в 10 тысяч рублей, какое максимум я могу ей положить? Она, во-первых, за такие деньги и работать-то не будет. Я бы мог оформить пенсию в Германии, я там столько работал. Или в Израиле, я же гражданин Израиля и Венгрии. За границей за семь лет я сделал больше, чем здесь за двадцать. Такая плотность и интенсивность работы была. И их пенсии были бы гораздо значительнее наших заработков в театре.

 — А квартира в Иерусалиме у вас сохранилась?

 — Сохранилась, почему же, я за нее заплатил. Я тогда много зарабатывал.

 — Связи с «Габимой» вы поддерживаете?

 — «Габима» стала таким театром проходным: придут, сыграют и разбегутся. Вы думаете, там что-то осталось от Вахтангова?

 — Можно ли сейчас вообще говорить об израильской режиссуре? В связи с недавней массовой эмиграцией из России?

 — Там есть один неплохой театр — «Гешер». Когда они только приехали, я им сказал: вам все равно придется играть на иврите, иначе вы будете, как в заповеднике. И они играют на иврите, на русском лишь иногда. Сборов это больших не дает.

 — А как сегодня финансируется Таганка?

 — Город помогает. Лужков.

 — Спонсоров сейчас трудно найти?

 — Всем трудно, не только мне. На сорокалетие Театра на Таганке ни одного спонсора не нашлось! Не родились у нас еще новые меценаты. А те, которые есть, — спонсоры политические, мы же политизированное государство. Те условия, на которых они предлагали свои деньги, мы не приняли. Поэтому остались без ничего.

 — У вашего нового спектакля по текстам Хармса, Заболоцкого, Крученых, Введенского резкое название: «Идите и остановите прогресс». Прогресс — это зло?

 — Это Малевич сказал, имея в виду то, что прогресс неизменно оборачивается регрессом. Вот мы с вами и живем: чего взорвут, когда взорвут, кого, за что…

 — Вы собирались ставить «Бесов», пришли в «Современник» на премьеру Вайды. Как вы думаете, бесы уже покинули Россию?

 — Да что вы?! Это наш дорогой Лев Николаевич думал, что это фельетон злободневный. А фельетон идет по всему миру и развивается. Такая бесовщина вокруг, разве вы сами не ощущаете? Живем, как в Чикаго. Но почему у нас у всех такая преждевременная улыбка благополучия? Как будто мы ничего не видим. ..

Ирина Корнеева, 21.04.2004





© 2004—2013 Театр на Таганке
taganka@theatre.ru
Редактор сайта Анна Карасева
Rambler's Top100